 |
Национальное самолюбие голландцев видело в нем современного Митридата, угрожающего их республике. Народ питал к де Виттам двойную неприязнь...
96] суждение не будет ложным: Бог желает того, чего он не желает; но ложность такого суждения превосходит всякую меру. А то, что сказанное нами есть истина, я разъясняю так...
Выплывают, милы нам и странны И во тьме без края тонут снова Тутовое дерево, а рядом Различаем праздного поэта Мерящего отрешенным взгдядом Дрожь теней и переливы све..
Смотрите также:
И. Ф. Анненский. Бальмонт-лирик
Рецензия Блока на два сборника Бальмонта
М.Стахова. Константин Бальмонт (Судьбы поэтов серебряного века)
Письма К. Д. Бальмонта к Дагмар Шаховской
Михаил Эпштейн. Константин Бальмонт (Природа, мир, тайник вселенной...)
Анализ стихотворения Фантазия Бальмонта
Анализ стихотворения К.Д.Бальмонта Я не знаю мудрости
Проблема перевода поэмы Э. По “Ворон” К. Бальмонтом (реферат)
Анализ стихотворения Бальмонта В безбрежности
О поэтике Константина Бальмонта
Вы читаете «Русский язык», страница 1 (прочитано 0%)
«Под северным небом», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Без русла», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Волга», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из записной книжки», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«На заре», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Поэзия как волшебство», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Константин Бальмонт
Русский язык
(Воля как основа творчества)
Из всех слов могучего и первородного русского языка, полногласного,
кроткого и грозного, бросающего звуки взрывным водопадом, журчащего
неуловимым ручейком, исполненного говоров дремучего леса, шуршащего степными
ковылями, поющего ветром, что носится и мечется и уманивает сердце далеко за
степь, пересветно сияющего серебряными разливами полноводных рек, втекающих
в синее море, - из всех несосчитанных самоцветов этой неисчерпаемой
сокровищницы, языка живого, сотворенного и, однако же, без устали творящего,
больше всего я люблю слово - воля. Так было в детстве, так и теперь. Это
слово - самое дорогое и всеобъемлющее.
Уже один его внешний вид пленителен. Веющее в, долгое, как зов далекого
хора, о, ласкающее л, в мягкости твердое утверждающее я. А смысл этого слова
- двойной, как сокровища в старинном ларце, в котором два дна. Воля есть
воля-хотение, и воля есть воля-свобода. В таком ларце легко устраняется
разделяющая преграда двойного дна, и сокровища соединяются, взаимно
обогащаясь переливаниями цветов. Один смысл слова воля, в самом простом,
изначальном словоупотреблении, светит другому смыслу, в меру отягощает
содержательностью и значительностью его живую существенность. <...> Говоря -
воля, русская речь вполне отдает себе отчет, что и воля-свобода и
воля-хотение два талисмана, беспредельно желанные, но неизбежно нуждающиеся
в точно определенных пределах, - будь то строгий устав правильно
обоснованной жизни или же великий искус и подвиг личного внутреннего
самоограничения. И русская няня ласково скажет детям: "Ишь расшалились.
Вольница. Спать пора". А русский народ, кроме того, звал вольницей всех
уходивших к волжскому раздолью от московской тесноты. И зовет вольницей
разгулявшихся весельчаков. И зовет вольницей разбойников. А ярославец,
сказавши - вольный, разумеет - леший. Что же касается этого изумрудного
самодура лесов, любящего кружить прямолинейных людей, о нем существует
народное слово, являющееся обворожительным и красноречивым противоречием:
"Леший нем, но голосист".
Художественное противоречие, восхищающее вкус верный и изысканный,
вовсе не есть противоречие, но особенный путь души достигать красоты. Когда
ребенок, захваченный глубоким чувством, лепечет своей матери: "Я люблю тебя
больше всех на свете", а отец, услыхав его лепет, спросит: "А меня?" -
ребенок, не колеблясь, ответит: "И тебя больше всех на свете". Эти
божески-верные слова покажутся противоречием лишь тому, кто тусклыми своими
глазами не умеет читать слова человеческие и божеские. Пока мы говорим и
рассуждаем о воле, вокруг этого слова ткется мгла жути.
Тем временем:
... И потому пусть не садится за это
пиршество тот, у кого органы к тому не приспособлены, ибо нет у него ни
зубов, ни языка, ни неба, а также и ни один из приспешников порока, ибо
желудок его полон ядовитых соков, вредных настолько, что никаких яств он
никогда не мог бы принять. Но пусть придет сюда всякий, кого семейные и
гражданские заботы не лишили человеческого голода, и сядет за одну трапезу
вместе с другими, подобными ему неудачниками; и пусть у ног их расположатся
все те, кто по нерадивости сделались недостойными более высоких мест; и
пусть и те и другие примут мое угощение вместе с тем хлебом, который
позволит им и отведать его и переварить. Угощение же на этом пиру будет
распределено на четырнадцать канцон7, посвященных как любви, так и
добродетели, которые без предлагаемого ныне хлеба остались бы темны и
непонятны, и многим их красота могла бы понравиться больше, чем содержащееся
в них добро. Однако хлеб этот, то есть истолкование, будет тем светом,
который обнаружит каждый оттенок их смысла.
Если в настоящем сочинении, которое называется "Пиром" -- и пусть оно
так называется,-- изложение окажется более зрелым, чем в "Новой Жизни", я
этим ни в коей мере не собирался умалить первоначальное мое творение, но
лишь как можно больше помочь ему, видя, насколько разумно то, что "Новой
Жизни" подобает быть пламенной и исполненной страстей, а "Пиру" -- умеренным
и мужественным. В самом деле, одно надлежит говорить и делать в одном
возрасте, а другое -- в другом. Поведение уместное и похвальное в одном
возрасте бывает постыдным и предосудительным в другом8, что и будет
обосновано ниже, в четвертом трактате этой книги9. В прежнем моем
произведении я повествовал, будучи на рубеже молодости, а в этом -- уже
миновав его. И так как истинное мое намерение отличалось от кажущегося при
поверхностном ознакомлении с упомянутыми канцонами, я ныне собираюсь
раскрыть их аллегорический смысл после уже поведанного буквального смысла...
