 |
Его мост, грубый и некрасивый, как первобытный грех, но «пукка» — прочный настолько, что останется стоять и тогда, когда исчезнет память даже о фермах «системы Финдлейсона»...
Подумать только, день-деньской на ногах, пожимаешь руки, произносишь речи или того хуже - слушаешь их сам! Кричишь "ура" королю и родине и салютуешь флагу, пока рука не онемеет!..
шная; двоих малолетних детей ее убили бомбой, когда она уходила с ними из города, а муж пропал без вести на земляных работах, и она вернулась обратно, чтобы схоронить детей ..
Смотрите также:
Д.Г.Макогоненко. Кальдерон в переводе Бальмонта
Рецензия Блока на два сборника Бальмонта
Н.И.Балашов. На пути к не открытому до конца Кальдерону
Павел Лавринец. Письма К. Д. Бальмонта Л. Гире
Письма К. Д. Бальмонта к Дагмар Шаховской
Поэма Э. По Ворон в творческой интерпретации К. Бальмонта
Символисты В. Брюсов и К. Бальмонт
Проблема перевода поэмы Э. По “Ворон” К. Бальмонтом (реферат)
Константин Бальмонт. Биография и творчество (реферат)
Анализ стихотворения Фантазия Бальмонта
Вы читаете «На заре», страница 1 (прочитано 0%)
«Под северным небом», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Без русла», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Волга», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из записной книжки», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Константин Бальмонт
На заре
Ты, солнце святое, гори...
Пушкин
Мои первые шаги, вы были шагами по садовым дорожкам, среди бесчисленных
цветущих трав, кустов и деревьев. Мои первые шаги первыми весенними песнями
птиц были окружены, первыми перебегами теплого ветра по белому царству
цветущих яблонь и вишень, первыми волшебными зарницами постигания, что зори
подобны неведомому Морю и высокое солнце владеет всем. Мои первые шаги в
мире поэтическом, вы были осмеянными шагами по битому стеклу, по темным
острокрайним кремням, по дороге пыльной, как будто не ведущей ни к чему. Мои
первые шаги, вы были шагами среди цветов и песнопений, в отъединении
ненарушимом.
Я начал писать стихи в возрасте десяти лет. В яркий солнечный день они
возникли, сразу два стихотворения, одно о зиме, другое о лете. Это было в
родной моей усадьбе Гумнищи, Шуйского уезда, Владимирской губернии, в лесном
уголке, который до последних дней жизни буду вспоминать, как райское, ничем
не нарушенное радование жизнью. Но первые мои стихи были встречены холодно
моей матерью, которой я верил более, чем кому-либо на свете, и до
шестнадцати лет я больше не писал стихов. Опять придя, опять стихи возникли
в яркий солнечный день, во время довольно долгой поездки среди густых лесов.
Стихи плясали в моей душе, как стеклокрылые стрекозы-коромысла, и я сразу
мысленно написал с десяток стихотворений и читал их вслух моей матери,
которая ехала на тройке вместе со мной и которая на этот раз смотрела на
меня после каждого стихотворения восхищенными, такими милыми глазами. Из
всех людей моя мать, высокообразованная, умная и редкостная женщина, оказала
на меня в моей поэтической жизни наиболее глубокое влияние. Она ввела меня в
мир музыки, словесности, истории, языкознания. Она первая научила меня
постигать красоту женской души, а этой красотою, - полагаю, - насыщено все
мое литературное творчество. Совсем иное сильное влияние, - и, может быть,
еще более заветное, - оказал на меня отец, необыкновенно тихий, добрый,
молчаливый человек, ничего не ценивший в мире, кроме вольности, деревни,
природы и охоты. Не сделавшись сам охотником - с ним, еще в самом начальном
детстве, я глубоко проник в красоту лесов, полей, болот и лесных рек,
которых так много в моих родных местах.
Первые самые сильные воспоминания порядка литературного на меня оказали
народные песни. Русские народные сказки, стихи Пушкина, Лермонтова,
Баратынского, Кольцова, Никитина, Некрасова, - немного позднее - Жуковского.
Тем временем:
... Вызвал нас комендант и говорит: – Вы, наверное, ожидаете смертной казни? И вы ее действительно заслуживаете. Лично я собственными руками шлепнул бы вас у первого забора. Но это слишком дорогое удовольствие. Не могу я себе этого позволить! Кого я посажу на ваше место? Где я возьму других таких отчаянных прохвостов? Воспитывать их заново – мы не располагаем такими средствами. Это потребует слишком много времени и денег… Поэтому слушайте! Смирно, мать вашу за ногу! Ты, Куроедов, был советским философом. Затем стал антисоветским философом. Теперь опять будешь советским философом. Понял? – Слушаюсь! – отвечает Куроедов. – Ты, Левин, был советским писателем. Затем стал антисоветским писателем. Теперь опять будешь советским писателем. Ясно? – Слушаюсь! – отвечает Левин. – Ты, Далматов, был советским журналистом. Затем стал антисоветским журналистом. Теперь опять будешь советским журналистом. Не возражаешь? – Слушаюсь! – отвечает Далматов. – А сейчас, – говорит, – вон отсюда! И помните, что завтра на работу! Радио «Третья волна» – это четырнадцать кабинетов, два общих зала, пять студий, библиотека и лаборатория. Плюс коридор, отдел доставки, техническая мастерская и хранилище радиоаппаратуры. Кабинеты предназначены для штатных сотрудников. Общие залы, разделенные перегородками, для внештатных. Здесь же работают секретари и машинистки. В особых нишах – телетайп, селектор и копировальное устройство. Есть специальная комната для вахтера. В Союзе о нашей радиостанции пишут брошюры и книги. Десяток таких изданий есть в редакционной библиотеке: «Паутина лжи», «Технология ненависти», «Мастера дезинформации», «Под сенью ФБР», "Там, за железной дверью ". И так далее. Кстати, дверь у нас стеклянная. Выходит на лестничную площадку. У двери сидит мисс филлипс и вяжет. В брошюрах нашу радиостанцию именуют зловещим, тайным учреждением. Чем то вроде неприступной крепости. Расположены мы якобы в подземном бункере. Охраняемся чуть ли не баллистическими ракетами. В действительности нас охраняет мисс Филлипс. Если появляется незнакомый человек, мисс Филлипс спрашивает: – Чем я могу вам помочь? Как будто дело происходит в ресторане. Если же незнакомый человек уверенно проходит мимо, охранница восклицает: – Добро пожаловать!...
