 |
96] суждение не будет ложным: Бог желает того, чего он не желает; но ложность такого суждения превосходит всякую меру. А то, что сказанное нами есть истина, я разъясняю так...
Темнота черней чернил. Дьявол, знать, тебя учил Поступать безбожно! Дождь и гром. В глазах черно. Баба, выгляни в окно! Дура, выгляни в окно! Ах, тебе не жалко?..
Не сразу и догадаешься, как вышла дуга, он, должно быть, лег на кочку головой, но, пока спал, кочка умялась, голова опустилась, получился высокий живот, и голова и ноги внизу...
Смотрите также:
Рецензия Блока на два сборника Бальмонта
Письма К. Д. Бальмонта к Дагмар Шаховской
И. Ф. Анненский. Бальмонт-лирик
Лев Озеров. Константин Бальмонт и его поэзия
Основоположник символизма в русской поэзии
Анализ одного из стихотворений Бальмонта
Анализ стихотворения Фантазия Бальмонта
О поэтике Константина Бальмонта
Символисты В. Брюсов и К. Бальмонт
Вы читаете «Без русла», страница 1 (прочитано 0%)
«Под северным небом», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Константин Бальмонт
Без русла
Три года тому назад я уехал из Москвы и через Эстонию приехал в
Германию, а оттуда во Францию. Выехать из Москвы, увозя с собой семью, - три
женские существа, приговоренные докторами и голодом к смерти, - было очень
трудно, почти невозможно. Мне, однако, это удалось, как удалось и
Кусевицкому с женой. Мы ехали в одном поезде. Тогда еще не выпускали за
границу никого, кроме своих. А ни Кусевицкий, ни я, мы своими не были. Наш
отъезд был некоторым чудом, и как чудо мы его воспринимали. В Нарве мы еще
чувствовали себя уехавшими, или, вернее, впервые поняли, с чувством
безмерной тяжести, спавшей с плеч что мы в преддверии Европы.
Ревель - хоть и эстонский, все же и такой русский, по крайней мере три
года тому назад, показался мне обетованным городом, именно в том смысле, в
каком я когда-то радовался первому европейскому городу, в который я попадал
покинув Москву или Петербург времен ныне исчезнувшего царизма. Какая ирония
судьбы. Я дважды был изгнанником при старом порядке. В 1902-м году за стихи
о Маленьком султане я, без своего желания, провел год в Европе; и после
революции 1905-го года, после написания и опубликования книги революционных
стихов "Песни мстителя", я провел вне России, без своего на то желания, семь
лет. Я, считавшийся и бывший революционером, снова, в третий раз, после
того, как в России осуществилась революция, живу три года в Европе, без
малейшего к тому желания. Изгнанник ли я? Вероятно, а впрочем, я и не знаю.
Я не бежал, я уехал. Я уехал на полгода и не вернулся. Зачем бы я вернулся?
Чтобы снова молчать как писатель, ибо печатать то, что я пишу, в теперешней
Москве нельзя, и чтоб снова видеть, как несмотря на все мои усилия, несмотря
на все мои заботы, мои близкие умирают от голода и холода? Нет, я этого не
хочу. Но нет дня, когда бы я не тосковал о России, нет часа, когда бы я не
порывался вернуться. И когда мне говорят мои близкие и мои друзья, что той
России, которую я люблю, которую я целую жизнь любил, все равно сейчас нет,
мне эти слова не кажутся убедительными. Россия всегда есть Россия,
независимо от того, какое в ней правительство, независимо от того, что в пей
делается, и какое историческое бедствие или заблуждение получило на время
верх и неограниченное господство. Я поэт. Я не связан. Я полон беспредельной
любви к миру и к моей матери, которая называется Россия.
Там, в родных местах, так же, как в моем детстве и в юности, цветут
купавы на болотных затонах, и шуршат камыши, сделавшие меня своим шелестом,
своим вещим шепотом тем поэтом, которым я стал, которым я был, которым я
буду, которым я умру. Там, в родных моих лесах, слышно ауканье, и я люблю
его больше, чем блестящую музыку мировых гениев, поют соловьи, над полями
возносятся, рассыпая ожерелья солнечных песен, жаворонки.
Тем временем:
...
Metzler. Gott erhalt ihn! Ein rechtschaffener Herr!
Sievers. Nun denk, ist das nicht schandlich? Da werfen sie
ihm einen
Buben nieder, da er sich nichts weniger versieht. Wird sie aber
schon wieder
dafur lausen!
Metzler. Es ist doch dumm, da? ihm der letzte Streich mi?gluckt
ist! Er
wird sich garstig erbost haben.
Sievers. Ich glaub nicht, da? ihn lang was so verdrossen hat.
Denk
auch: alles war aufs genaueste verkundschaft, wann der Bischof aus
dem Bad
kam, mit wieviel Reitern, welchen Weg; und wenn's nicht war durch
falsche
Leut verraten worden, wollt er ihm das Bad gesegnet und ihn
ausgerieben
haben.
Erster Reiter. Was rasoniert ihr von unserm Bischof? Ich glaub,
ihr
sucht Handel.
Sievers. Kummert euch um eure Sachen! Ihr habt an unserm
Tisch nichts
zu suchen.
Zweiter Reiter. Wer hei?t euch von unserm Bischof despektierlich
reden?
Sievers. Hab ich euch Red und Antwort zu geben? Seht doch den
Fratzen!
Erster Reiter (schlagt ihn hinter die Ohren).
Metzler. Schlag den Hund tot!
(Sie fallen ubereinander her.)
Zweiter Reiter. Komm her, wenn du 's Herz hast.
Wirt (rei?t sie voneinander). Wollt ihr Ruh haben! Tausend
Schwerenot!
Schert euch 'naus, wenn ihr was auszumachen habt. In meiner Stub
soll's
ehrlich und ordentlich zugehen. (Schiebt die Reiter zur Tur hinaus.)
Und ihr
Esel, was fanget ihr an?
Metzler. Nur nit viel geschimpft, Hansel, sonst kommen wir dir
uber die
Glatze. Komm, Kamerad, wollen die drau?en bleuen.
(Zwei Berlichingsche Reiter kommen.)
Erster Reiter. Was gibt's da? .
Sievers. Ei guten Tag, Peter! Veit, guten Tag! Woher?
Zweiter Reiter...
