 |
Тем не менее, все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой. В сумочке ее лежало нечто,..
Это... это просто... Сольнес. Покажите-ка, фрекен. (Наклоняется, как бы желая заглянуть в гросбух, и шепчет.) Кая? Кая (продолжая писать, тихо)...
»Du,« sagte er flusternd, »gelt, du bist ja jetzt verheiratet?« »Ja, freilich.« »Eben drum...
Другие книги автора:
Рецензия Блока на два сборника Бальмонта
Александр Блок
К. Д. БАЛЬМОНТ. БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ
Книга символов. Книгоиздательство "Скорпион"
К. Д. БАЛЬМОНТ. ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ
Семицветник. Книгоиздательство "Гриф"
Эпиграфами к этим книгам служат слова Анаксагора: "Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце", и Достоевского: "Я всему молюсь". То и другое - лозунги поэта. И когда истинному поэту - поэту прежде всего, без всякой чужой "окраски", но в пестрых и радужных одеждах искусства,- предъявляют посторонние "запросы",- чувствуешь себя неловко и неопрятно. Что ответить? Сам поэт отвечает за себя:
Мы унижаемся и спорим
С своею собственной душой.
Я на год надышался морем,
И на год я для всех чужой.
Своих я бросил в чуждых странах,
Ушел туда, где шум волны,
Тонул в серебряных туманах,
И видел царственные сны.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Поняв подвижность легкой пены,
Я создаю дрожащий стих,
И так люблю свои измены,
Как неизменность всех своих.
Может быть, это не всем подходит, но надо помнить, что "нет Бальмонта кроме Бальмонта".
Мы говорим на разных языках,
Я - свет весны, а ты - усталый холод,
Я - златоцвет, который вечно молод,
А ты - песок на мертвых берегах.
В этих строках можно угадать сущность поэзии Бальмонта. Если мы попытаемся определить ее точно, то потеряемся в определениях, исключающих друг друга. Следя стих за стихом, решительно не знаешь: есть ли область, в которую нет сил проникнуть поэту. Поэтому можно, не нарушая цельности, на любой странице цитировать Бальмонта: он весь - многострунная лира.
Обратить мир в песню таких изысканно-нежных и вместе - пестрых тонов, как у Бальмонта,- значит полюбить явления, помимо их идей. В своих книгах Бальмонт замкнут в себе. И в них - ключ к сердцу его поэзии - сердцу прежде всего, как источнику любви:
Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
И зову мечтателей... Вас я не зову!
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Все равно мне, человек плох или хорош,
Все равно мне, говорит правду или ложь.
Если в небе свет погас, значит - поздний час,
Значит - в первый мы с тобой и в последний раз.
Если в небе света нет, значит - умер свет,
Значит - ночь бежит, бежит, заметая след.
Очень характерно, что Бальмонт может показаться на первый взгляд холодным. Часто это служит признаком не общепринятого, тепловатого отношения к окружающему. "Уравновешенные" люди делят любовь и вдохновение. Большего доказательства единого происхождения этих двух рычагов жизни, чем в стихах Бальмонта,- трудно найти. Вдохновение дано немногим, и, когда оно истинно, оно - "только любовь" и тем себя оправдывает и, становясь реальным, само реализует все, "о чем мечтать не смеет наша мудрость":
Будем солнцем, будем тьмой, бурей и судьбой,
Будем счастливы с тобой в бездне голубой.
Но только тот, кто глубоко знает меру этой мудрости, может просто и без отчаянья видеть другую мудрость:
Если ж в сердце свет погас, значит - поздний час.
Значит - в первый мы с тобой и в последний раз.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы должны бежать от боли.
Мы должны любить ее.
В этом правда высшей Воли,
В этом счастие мое.
Так свыше разрешены для поэта узы певучей дерзости, но ему оставлена чистота кристаллов. Все в его песне предрешено заранее: ни одна капля в бегущем водопаде не смешается с другой - стих, бегущий за стихом, на миг прильнет к другому!
Над болотом позабытым брошен мост,
За болотом позабытым брызги звезд.
И снова отбегает: "Там, за тенью, цепенея, спит лазурь"... Падают в общее русло капли-звуки - смелые, легкие...
Нельзя не упрекнуть Бальмонта за обложку сборника "Будем как солнце". Она идет вразрез с содержанием, не дает и намека на сущность книги: она - не творческая. Изящней другого - лилии, но, к несчастью, художник Фидус обставил их симметрично-неподвижными штамбовыми розами. Обнаженная фигура - очевидно, замысел Фидуса, а не Бальмонта, который поет гимны солнцу, а не грубому символу его растительных сил. Обложка книги "Только Любовь" гораздо лучше, но и она не вступает в мелодию сборника, замысел которого еще нежней и прозрачней, чем "Будем как солнце". Впрочем, содержание обеих книг распределено не совсем равномерно, и кое-что требует перестановки.
Конец 1903
Источник: www.litera.ru/stixiya
Тем временем:
... A rough wooden
bench had been placed against the trunk; and on this Montanelli sat down.
Arthur was studying philosophy at the university; and, coming to a
difficulty with a book, had applied to "the Padre" for an explanation of the
point. Montanelli was a universal encyclopaedia to him, though he had never
been a pupil of the seminary.
"I had better go now," he said when the passage had been cleared up;
"unless you want me for anything."
"I don't want to work any more, but I should like you to stay a bit if
you have time."
"Oh, yes!" He leaned back against the tree-trunk and looked up through
the dusky branches at the first faint stars glimmering in a quiet sky. The
dreamy, mystical eyes, deep blue under black lashes, were an inheritance
from his Cornish mother, and Montanelli turned his head away, that he might
not see them.
"You are looking tired, carino," he said.
"I can't help it." There was a weary sound in Arthur's voice, and the
Padre noticed it at once.
"You should not have gone up to college so soon; you were tired out
with sick-nursing and being up at night. I ought to have insisted on your
taking a thorough rest before you left Leghorn."
"Oh, Padre, what's the use of that? I couldn't stop in that miserable
house after mother died. Julia would have driven me mad!"
Julia was his eldest step-brother's wife, and a thorn in his side.
"I should not have wished you to stay with your relatives," Montanelli
answered gently. "I am sure it would have been the worst possible thing for
you. But I wish you could have accepted the invitation of your English
doctor friend; if you had spent a month in his house you would have been
more fit to study."
"No, Padre, I shouldn't indeed! The Warrens are very good and kind, but
they don't understand; and then they are sorry for me,--I can see it in all
their faces,--and they would try to console me, and talk about mother...
