 |
- Сколько? - вдруг заинтересовался Григорий Борисович. - Очень много. Думаю, больше ста. И затем: - Вы под кроватью не смотрели?..
Преобразования не всегда приносят свободу. Ближе к середине книги, Феррарис переходит от мобильника к дискуссии на темы, которые особо зани..
Темнота черней чернил. Дьявол, знать, тебя учил Поступать безбожно! Дождь и гром. В глазах черно. Баба, выгляни в окно! Дура, выгляни в окно! Ах, тебе не жалко?..
Товары от производителей: Rotel, SIM2, Marantz, Onkyo, B&W от компании Солярис Аудио.
Другие книги автора:
«"I'm a Troubling Phantom..."»
«Стихотворения», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Константин Бальмонт (Русская поэзия серебряного века)
В начале века Константин Дмитриевич Бальмонт - популярнейший из русских поэтов. "Кто равен мне в моей певучей силе? Никто, никто",- горделиво заявлял он. Особой музыкальности стиха, "певучей силе", с которой Бальмонт выразил переживания лирического Я, настроения времени, он и был обязан небывалому успеху у читателя, признанию со стороны Чехова, Чайковского, Горького, Брюсова, Блока, Анненского.
Происходил Бальмонт из дворянской семьи, вырос в усадьбе близ Шуи Владимирской губернии и рано пленился "печальной красотой" среднерусской природы (за "ее и "десяти Италии не возьму", писал поэт). Участник революционных кружков, Бальмонт был исключен из гимназии и университета; высокую филологическую культуру, знание множества языков дало ему самообразование, длившееся всю жизнь. Литературным "восприемником" Бальмота стал Короленко, пожелавший самодисциплины дару юноши. Но этому совету Бальмонт не внял; творя "с радостной торопливостью", он впадал в многословие и бессчетно повторялся. Наследие поэта крайне неровно; среди десятков книг его лирики в стихах и прозе испытание временем выдержало далеко не всё.
Первый, ученический "Сборник стихотворений" Бальмонт издал в 1890 г. К символизму обратился после встречи в 1894 г. с Брюсовым, став затем одним из первых в кружке поэтов издательства "Скорпион". Меланхолическую "осеннюю" лирику природы и любви (сб. "Под северным небом". М., 1894 и "В безбрежности". М., 1895) сменили в книге Бальмонта "Горящие здания" (М., 1900) "кинжальные слова" героя-индивидуалиста, примерявшего модную ницшеанскую маску ("Всё равно мне, человек/Плох или хорош..."). Образ русского декадента, "брата" Бодлера и Э. По, эпатирующее презрение к общепринятому, грим "художника-дьявола" часто мешали видеть другой лик Бальмонта-поэта, чьей доминантой Аиненский считал "нежность и женственность". В стихах Бальмонта рядом с "цветами зла" росли и "придорожные травы", "смятые невидевшим тяжелым колесом",- этот навеянный Некрасовым символ участи обездоленных. В стремлении быть "испанцем", жаждавшим "цветов багряных", Бальмонт порой попадал на грань безвкусицы (пресловутое "Хочу быть дерзким, хочу быть смелым... Хочу одежды с тебя сорвать"); искреннее и долговечнее оказались "утренние" мотивы его любовной лирики.
Подъем творческой и политической активности поэт испытал в канун первой русской революции. Его лучший сборник "Будем как Солнце" (М., 1903) запечатлел в космических метафорах переживание единства поэта с животворящими силами бытия и своеобразно выразил мажорное общественное настроение. Сатиры Бальмонта на "Николая Последнего", ходившие в списках ("Маленький султан", "Наш царь - Мукден, наш царь - Цусима"), а также его гимны революционным рабочим в большевистской газете "Новая жизнь", в изданной горьковским "Знанием" и конфискованной полицией книжке "Стихотворения" (СПб., 1906) заставили его уйти в эмиграцию до 1913 г.
Увлекающейся, "стихийной" натуре Бальмонта оказалась близка возникшая в бурно менявшемся мире "философия мгновения" ("Я каждой минутой сожжен/Я в каждой измене живу"). Впечатлительности "петроподобного" лирического героя ответили приёмы субъективного импрессионизма с его непосредственностью самовыражения, летучей зыбкостью образа и "внезапной строкой", спешившей "сказать мгновенью "Стой!"". Но еще Вяч. Иванов заметил, что, при всем многообразии художественных личин, Бальмонт-романтик оставался верен красоте порыва к "горным вершинам" творчества и непримирим к "трусости духа" и "раболепию рабов".
Импровизационному в своей сути искусству Бальмонта, понимавшего "поэзию как волшебство" (так он назвал свою лекцию 1914 г.), было чуждо все рассудочное. "Творец-ребенок", восхищенно писала о Бальмонте Цветаева, противоставляя его моцартианство сальеризму Брюсова.
Бальмонту редко давалась стилизация; "заморским гостем", по слову Цветаевой, оставался он даже в сфере русского фольклора (напр., в сб. "Жар-птица". М., 1907). Тем не менее ряд книг посвятил вариациям на темы поэзии народов мира, от древних ацтеков до западных славян (напр., "египетские" стихи в сб. "Зарево зорь". М., 1912). Страстный путешественник, Бальмонт побывал на всех континентах; он один из видных русских переводчиков (сочинений Кальдерона, Шелли, Э. По, Калидасы, Руставели и мн. др.). Но широта творчества мешала его глубине. В сборниках 1910-х годов ("Ясень. Видение древа." М., 1916; "Сонеты солнца, меда и луны." М., 1917) мастерство стиха не вернуло поэзии Бальмонта былой силы. Лишь в самых поздних стихотворениях, подсказанных тоской по родине, выступил ее проникновенный образ. Уехав из Москвы в 1920 г. (как ему тогда казалось, ненадолго), поэт провел на чужбине более двадцати лет и умер нищим, полузабытым и полубезумным в одном из пригородов Парижа.
Источник: www.litera.ru/stixiya
Тем временем:
...
Ведь тогда, вскоре после мировой войны, для умонастроения
народов, в особенности побежденных, характерно было редкое
состояние нереальности и готовности преодолеть реальное, хотя и
должно сознаться, что действительные прорывы за пределы
действия законов природы, действительные предвосхищения
грядущего царства психократии совершались лишь в немногих
точках. Но наше тогдашнее плавание к Фамагусте через Лунное
море, под предводительством Альберта Великого, или открытие
Острова Бабочек в двенадцати линиях по ту сторону Дзипангу, или
высокоторжественное празднество на могиле Рюдигера-- все это
были подвиги и переживания, какие даются людям нашей эпохи и
нашей части света лишь однажды в жизни.
Уже здесь, как кажется, я наталкиваюсь на одно из
важнейших препятствий к моему повествованию. Те уровни бытия,
на которых совершались наши подвиги, те пласты душевной
реальности, которым они принадлежали, было бы сравнительно
нетрудно сделать доступными для читателя, если бы только
дозволено было ввести последнего в недра тайны Братства. Но
коль скоро это невозможно, многое, а может быть, и все
покажется читателю немыслимым и останется для него непонятным.
Однако нужно снова и снова отваживаться на парадокс, снова и
снова предпринимать невозможное...
